«Рыжий лес вижу даже во сне». Воспоминания минчан об аварии на ЧАЭС

Корреспондент агентства «Минск-Новости» — о весне 1986 года.

Когда неласковый апрель уступает место относительно теплой погоде, счастливые горожане рвутся на свои дачи: наступает ответственная пора посадки огородов. Но в эти дни мне обычно вспоминается другая весна: когда, приехав в деревню, вся наша семья вместо традиционной посадки картофеля собирала в отдельные пакеты всякую всячину: дерн со двора, песок из детской песочницы, траву, веточки яблони, смородины, крыжовника и даже крапиву, использующуюся исключительно в качестве розог для малолетних хулиганов. Благо аппаратура, установленная в одном из институтов Академии наук, где тогда работал мой отец, позволяла определить безопасность собранного. Это был май 1986 года.

Даже минчанам, живущим в стороне от загрязненных районов, та весна запомнилась своей пугающей неопределенностью: нужно ли вывозить детей к родственникам в отдаленные регионы тогда еще Советского Союза? Можно ли ездить на дачу? Стоит ли принимать йодные препараты и действительно ли выводит радионуклиды красное вино, которое, несмотря на сухой горбачевский закон, в те дни появилось во всех магазинах столицы?

— Я приехал работать в чернобыльскую зону 3 июня, спустя буквально месяц после аварии, — рассказывает минчанин Станислав Пашкелевич, работавший в те годы водителем.  Саркофаг тогда только начинали строить, и все мы переживали за семьи, за родных, оставшихся в Минске, в Белоруссии. Но когда мы, прибыв на место, пошли отмечать командировочные удостоверения, женщина, работавшая в приемной, сказала: вы-то хоть знаете, где ваши семьи и где ваши дети, а мы не знаем, наших детей эвакуировали куда-то… вроде как за Урал… Бросалось в глаза огромное количество «скотовозов» — это такие грузовики с дощатыми бортами, на которых вывозили скот из зараженных районов. Мы же сначала благоустраивали подъездные дороги, а затем возили бетон к реактору из Вышгорода, это 8 км от Киева, 150 км от станции. Подвозили его метров за 400 до разрушенного энергоблока и сливали в специальную емкость, из которой этот бетон насосами подавали к саркофагу, где шел процесс непрерывного бетонирования. Помню рыжий лес, расположенный неподалеку от ЧАЭС, могу показать его на любой карте. Однажды даже во сне его видел. Иголки на соснах и елях были засохшими. Но это не новогодняя елка — у нее засохшая хвоя осыпается зеленой. А здесь иголки выглядели обгоревшими.

Фото: Wikimedia Common

В первые месяцы после аварии уехал в «чернобыльскую» командировку и представитель Белорусского военного округа генерал-лейтенант Илья Вельджанов. Отказавшись в конце 70-х возглавить советские войска при вводе их в Афганистан, в 1986-м Вельджанов ни секунды не сомневался в правильности полученного приказа. И отправился в Чернобыльскую зону, где получил 20 бэр облучения из 25 предельно допустимых.

— Это разные вещи, — говорил Илья Вельджанович. — Я отказался вводить войска в Афганистан потому, что знал традиции этого народа. И понимал, что если мы начнем вмешиваться во внутренние дела государства, то станем врагами. Что касается Чернобыля, то это была наша общая беда, не зависящая от народа. И мы, люди разных национальностей, работавшие там, выполняли общечеловеческий долг. Хотя случаи бывали всякие. У меня в подчинении были семь полков: три белорусских, прибалтийский, уральский, северокавказский и туркестанский. И однажды прибалты отказались выполнять поставленную задачу: дескать, это проблема украинцев и белорусов, а нам зачем рисковать? Я им тогда сказал: вы люди военные, давали присягу и обязаны выполнять приказ. Тем более что одно дуновение ветра — и радиация будет там, где живут ваши семьи, ваши дети. Моя родина, Туркмения, далеко, туда ничего не дойдет, но ведь я же с вами? Вы защищаете не Украину и не Беларусь, а всех нас. Для радиации границ нет — стену между странами не поставишь. После 20-минутного разговора весь полк добровольно согласился выйти на работы, и я поехал к станции вместе с ними.

В рассказах всех минчан-ликвидаторов можно услышать общую фразу: увиденное тогда, в 1986-м, не отпускает спустя годы, сколько бы их ни миновало: 10 лет, 20 или 34 года…

Алле Кардаковой в 1986 году было 28 лет. Девушка жила в Гомеле, где работала в инспекции Госстраха Новобелицкого района старшим инспектором по основной деятельности.

— Об аварии на Чернобыльской АЭС я узнала на первомайской демонстрации, — рассказывает Алла Ивановна, работающая сегодня специалистом по мобилизационной подготовке и гражданской обороне в 8-й минской поликлинике. — Мы не понимали до конца, какая случилась беда и какие ее последствия могут наступить. Поэтому отреагировали спокойно, желания уехать из Гомеля у меня и моих друзей не было. И в Минск я переехала в 1994 году по причине, не связанной с аварией на ЧАЭС.

Уже в сентябре 1986 года А. Кардакова была направлена в командировку в Брагин. Она и ее коллеги ездили по окрестным деревням, где занимались учетом имущества жителей, оставленного в результате аварии.

— Страха перед поездкой в загрязненную зону и мыслей отказаться от командировки у меня не возникало, — говорит она. — Да и особых мер предосторожности во время работы мы не предпринимали. Обычные гигиенические процедуры — стирали белье, чистили одежду и обувь, мыли руки и тело.

Но воспоминания о тех днях в прошлое не ушли.
— В настоящее время мне часто снятся сны, связанные с теми событиями, — признается Алла Ивановна. — Просыпаешься — и становится страшно, все переживаешь заново, но уже с грузом накопленных за 34 года знаний. Наверное, этот отпечаток тех дней останется со мной на всю жизнь…

26.04.2020.

На основе материалов minsknews.by: https://minsknews.by/ryzhij-les-vizhu-dazhe-vo-sne-vospominaniya-minchan-ob-avarii-na-chaes/

Поделиться

Добавить комментарий