Киевские вёсны Владимира Короткевича

Даже представить себе невозможно, что мы могли бы вообще не иметь таких произведений, как «Колосья под серпом твоим», «Дикая охота короля Стаха», «Черный замок Ольшанский», «Христос приземлился в Городне», «Чазения» и еще нескольких десятков популярных романов и повестей знаменитого Владимира Короткевича, а также не одной сотни пронизанных лиризмом и искренней любовью к Беларуси его стихов.

А между тем такое вполне могло случиться, если бы Короткевичу в свое время не довелось пожить в Киеве. Потому что, как ни парадоксально, именно украинская столица сформировала из Короткевича преданного белорусской истории и культуре творца и великого патриота белорусской земли. Когда, где и при каких обстоятельствах это происходило, мы решили узнать, пройдя по киевским адресам писателя.

Когда отцвели каштаны

Впервые в Киеве Владимир Короткевич оказался в начале лета 1944 г. Произошло это, так сказать, по определенным жизненным коллизиям. Муж Евгении, младшей сестры его матери, Владимир Усюкевич был военным, который в первые два года войны исполнял свои служебные обязанности на советском Дальнем Востоке. В начале ноября 1943 г., вскоре после освобождения украинской столицы от фашистов, его назначили начальником штаба железнодорожных войск 2-го Украинского фронта и перевели в Киев.

В уцелевшей от военных разрушений части города, в доме по улице Ленина, ему с женой выделили служебную квартиру. Детей они не имели, и для тети Жени, поскольку муж довольно часто находился в командировках, новое жилье было слишком просторным. Она и написала своей сестре Надежде, которая тогда жила с семьей в Оренбурге, что родственники могли бы переехать на неопределенное время к ней, чтобы подождать, пока от врага не будет очищена Орша. И этим приглашением Короткевичи воспользовались. Правда, частично: в Киев приехали Надежда Васильевна и Володя.

Несмотря на то что за свои неполные четырнадцать лет будущий писатель успел поколесить по неохватным просторам советской страны и сполна вкусить вызванные военным лихолетьем жизненные неприятности (как упоминал он в одной из биографий, хватанул «войны выше глотки… Был сначала в Москве, потом на Рязанщине. Затем пришлось бежать и оттуда. На Урал, в окрестности Кунгура. Случайно узнал, что родители в Оренбурге. С большими трудностями (без пропуска и билета) добрался к ним»), Киев навсегда оставил в его памяти глубокие впечатления. Позже, почти через тридцать лет, он передал их в повести «Листва каштанов», завершенной осенью 1972 г.

«Кто хочет знать, как там, в Киеве, когда еще шла и долго еще должна была идти война, рождался один человек и как он только чудом не погиб на пороге рождения, пусть прочитает мою повесть «Листва каштанов», — отмечал писатель в эссе «Мой се градок!», посвященном украинской столице. — Это одна из немногочисленных моих вещей, которая на девяносто пять процентов голая правда, даже что касается мелких реалий, которые могут засвидетельствовать все киевляне, которые были в то время в городе».

А встретил Киев малолетнего временного жителя в очень непривлекательном виде. «Дома, похожие на выветренные скалы в пустыне, страшные, немые, как чудовищные старинные замки. Глыбы бетона качаются на арматуре при малейшем порыве ветра. Потоки обломков, камней и песка сыплются через них. Дома, разбитые до основания, и дома, разрезанные, как пирог, а потому еще более страшные, с остатками обоев на стенах, с опрокинутым разбитым роялем. Дома, совсем еще недавно живые и теплые, а теперь — мертвые скелеты былого благополучия…» — читаем в «Листве каштанов». И все же эти и многие другие картины недавно освобожденного города были не такими уж и страшными для подростков, с которыми подружился главный герой повести белорус Василек Стасевич, чей образ писатель срисовал с самого себя — подростка Володи Короткевича.

Послевоенные киевские пейзажи их мало беспокоили, — куда большее значение имели различные приключения. Подростки то повредят неизвестно для чего установленную в одном из хлебных магазинов полуголодного Киева рекламу «Пополнеть скорее чтобы, надо есть побольше сдобы», то проедут без билета в трамвае из одного конца города в другой, то отлупят «маменькиных сынков» за их «военные» игры в расстрел евреев, наказание пленных…

А самой заветной мечтой Василька Стасевича и таких же непоседливых компаньонов была задумка убежать на фронт, чтобы бить фашистов, «за то, что они нам лучшие годы искалечили, нас искалечили!». Однако туда друзья хотят попасть с собственным оружием. Потому и пошли за город, чтобы в глубоком яру откопать пулеметы и винтовки, оставленные врагом при отступлении. И никак не думали они, что там их ожидает опасность. Песчаный косогор оказался заминированным, и как только был сделан первый подкоп, раздались взрывы… Погибли пять подростков. К счастью, остался в живых главный герой повести Василек Стасевич (читай — Владимир Короткевич), благодаря которому мы сегодня знаем о еще одном из многочисленных фашистских преступлений, жертвой которого стали беззащитные маленькие киевляне, погибшие «только потому, что — пусть себе по-детски — собрались на войну с нею, чтобы она хоть на минутку быстрей исчезла с земли».

Происшествие в яру ускорило отъезд Володи Короткевича из Киева. Мать решила увезти непоседу-сына от греха подальше, на свою малую родину в Оршу, где начала налаживаться послевоенная жизнь. «А через четыре дня я уезжал в Беларусь… Я смотрел через окно вагона на перрон… и слезы неудержимо лились из моих глаз. И я не стеснялся их», — так описывал писатель в повести «Листва каштанов» свое прощание с Киевом «образца» 1944 г.

Позже В. Короткевич неоднократно посещал места своего первого квартирования и с сожалением отмечал: с каждым новым его приездом оно меняется до неузнаваемости. По крайней мере жаловался, что подъезд дома, где он жил, заложен кирпичом, изменяется и двор «домов номер 48—50 по улице Ленина, где шутило, геройствовало, состязалось в благородстве наше мушкетерское войско».

Если бы, скажем, Владимиру Семеновичу довелось сейчас побывать в местах своего киевского детства, он бы их вряд ли узнал. Да, бывшая улица Ленина — одна из центральных транспортных артерий города — теперь носит имя украинского гетмана Богдана Хмельницкого. И это переименование произошло в 1992 г., на заре независимости Украины. Сильно изменился и внешний вид домов, которые помнят Короткевича еще подростком. Все первые этажи отданы под различные магазины, точки общепита и офисы организаций и учреждений, зазывная реклама которых не позволяет глазу «зацепиться» за их архитектурные особенности. Того двора, где проводила время местная детвора, как такового больше нет. Все его бывшее пространство занято хозяйственными постройками. А недавно там прописались еще два элитных, пока не сданных в эксплуатацию высотных дома…

Гранит науки и некоторые вольности

Когда после окончания средней школы в 1949 г. в родном городе Орша Владимир Короткевич оказался на распутье, он не сомневался, куда идти. Видя особую склонность сына к гуманитарным наукам, родители не возражали, чтобы он учился на учителя, и поддержали его выбор.

Относительно места учебы ни у кого не возникло вопросов: Володя, безусловно, хорошо знаком с Киевом, где еще жили бездетная тетя Женя и ее муж-военный, от которых молодой человек мог в любое время получить поддержку — как моральную, так и материальную. Никто не сомневался, что новый выпускник, аттестат которого блистал пятерками, пополнит студенческую когорту уже престижного на тот момент Киевского государственного университета имени Тараса Шевченко. Так и случилось: по результатам успешно сданных Короткевичем вступительных экзаменов он был зачислен на кафедру русского языка и литературы филологического факультета ведущего вуза Украины.

Во время обучения будущего писателя филологический факультет находился в главном корпусе Киевского университета, в т. н. Красном корпусе, который расположен на Владимирской улице и является еще одной визитной карточкой украинской столицы. Нынешние киевские студенты-филологи постигают мудрость науки в Институте филологии на соседнем бульваре Шевченко — в Желтом корпусе. Трудно сказать наверняка, бывал ли Владимир Короткевич у стен этого большого трехэтажного здания, но о том, что там знают творчество белорусского национального классика, чтут его имя и хранят память о белорусском писателе, мы лично узнали, когда зашли туда в гости.

С 5 ноября 2009 г. на кафедре славянской филологии Института филологии Киевского национального университета действует Центр белорусского языка и культуры имени Владимира Короткевича, который, по словам его директора Леси Стеблиной, является единственным местом в Украине, где в высшей школе изучаются белорусский язык и литература. Конечно, немалое внимание в этом процессе уделяется личности писателя, чье имя носит центр.

— Владимир Короткевич до сих пор остается одним из кумиров наших студентов, и не только тех, кто учится в нашем центре, — говорит Леся Николаевна. — Его книги на белорусском языке, а также произведения, изданные на украинском и русском языках, особо не залеживаются на библиотечных полках. Украинская молодежь, заинтересованная в познании Беларуси, знакомится с достижениями истории и культуры белорусского народа, его традициями и лучшими достижениями благодаря их художественному описанию писателем.

Наше замечание о том, что из-за превратностей времени в украинской столице осталось очень мало мест, которые бы запомнили пору студенчества будущего белорусского классика, Леся Николаевна парирует загадочным «это как посмотреть» и предлагает пройтись по тем самым памятным адресам.

В первую очередь мы направляемся к университетскому Красному корпусу, который по праву следует называть alma mater Владимира Короткевича. В его стенах прошли не только пять лет обучения, но и его становление как человека и будущего творца.

— В посвященном Киеву эссе «Мой се градок!» Владимир Семенович отметил, что «Украина и Киев посадили меня за банкетный стол — они нашли мне и учителей, которые ненавязчиво, часто конфиденциально, всегда на равных (а они же были старыми моряками, а я юнгой), с уважением «только рекомендовали и советовали, если мне это подойдет», какой бокал пить из этого разливного моря идей и теорий, — цитирует упомянутый труд Короткевича наша спутница. — … Это был и осторожно-ироничный и в то же время удивительно для меня открытый и искренний A. И. Белецкий, неприметный, а между тем широкий эрудит А. А. Назаревский, очень-очень интересный… С. И. Маслов. И профессор Шамрай… с его сарказмом. И поэт Рыльский, словно погруженный в себя. И «найсвятейшая» наша Л. А. Пономаренко. … Они были людьми доброй школы и помнили, что Сократ не оставил книг, а оставил учеников. Они, ученики, в большинстве своем были, конечно, поглупее его, но глубокое уважение к учителю и его памяти заставляли их нести в мир его неискаженные мысли и безошибочно пользоваться его правилами в жизни, жить ими, добавив немного своего, еще лучшего…»

Все любимые преподаватели Короткевича были известными учеными. Тем не менее они не отказывали своим одаренным ученикам в помощи, направили их творческие устремления в правильное русло. Например, академик Белецкий лично вручил первокурснику Короткевичу читательский билет в научную библиотеку университета, потому что туда пускали только студентов двух последних лет обучения.

Получив такой подарок, будущий писатель целыми днями сидел за кипами книг. «Никого не удивило, что я прочитал, например, Максима Горецкого (это был 1949 г.), всю литературу о восстании 1863—1864 годов или, скажем, дело убийцы Лермонтова М. С. Мартынова (он три месяца просидел на гауптвахте в Киевской крепости и в Киеве должен был отслужить церковное покаяние…). Или разные старопечатные книги или периодические издания 20-х годов», — делился впоследствии воспоминаниями сам писатель.

Правда, в этом деле была и обратная сторона медали. Короткевич очень любил литературу, часто предпочитая книги лекциям и семинарам, что не очень одобрялось деканатом факультета. За систематические пропуски занятий его чуть не отчислили из университета — помогла протекция и личная гарантия того же академика Белецкого.

Студенческие годы для Короткевича были временем первых серьезных творческих поисков. В Киеве он продолжал сочинять стихи на белорусском и русском языках, пытался писать на украинском и польском языках. После первого курса, летом 1950 г., он создал оригинальную версию рассказа «Дикая охота короля Стаха». А 29 июля 1951 г. в Оршанской районной газете «Ленинский зов» были опубликованы стихи «Здесь будет канал» и «Якубу Коласу». В конце июня 1952 г. молодой писатель вместе со своим другом Валентином Кравцом посетил родину Янки Купалы. После поездки он отправил вдове поэта Владиславе Францевне очерк «Вязынка», который впоследствии вошел в сборник материалов о жизни и творчестве народного певца.

О том, что к лету 1952 г. у В. Короткевича были большие творческие наработки, свидетельствуют его произведения, которые он тогда прислал для оценки Якубу Коласу. Объединенные под названием «Сказки и легенды моей Родины», они заняли 129 страниц общей тетради. Эти произведения, за исключением сказки «Необыкновенная кошечка», которая впоследствии была значительно переработана и названа «Чертово сокровище», и стихотворения «Машека», при жизни писателя не публиковались.

О продуктивности В. Короткевича в студенческие годы свидетельствуют также рассказы «Собачья радость», «Профорг Королев» и повесть «Предыстория» на русском языке. В своей автобиографии писатель упоминает, что в те годы он вместе с одним студентом написал на русском языке пьесу в стихах «Карьера Кости Лыкадрала», высмеивающую университетские порядки того времени, и очень сожалел, что она утеряна.

Несмотря на все эти творческие достижения, Короткевич впоследствии признавался: «Как ни странно, но я не хотел быть литератором. Стихи писал для себя. А в будущем хотел стать литературным критиком. Написал несколько произведений: «Богданович и современность», «Языковая стихия Пушкина», «Темные места «Слова», «Белорусские и украинские школьные драмы», «Аввакум и литература раскола», «Дело о «Соборных деяниях».

— Владимира Семеновича очень любил академик А. Белецкий, всячески способствовал его научной деятельности, так как хотел взять способного студента под свое руководство в аспирантуре, — продолжает беседу Л. Стеблина. — Они вместе даже подобрали тему — о восстании 1863 г. в славянской литературе, и предполагаемый аспирант начал собирать материалы.

Однако затем очень напряженно и непросто проходила у Короткевича защита дипломной работы, тема которой, можно сказать, была нейтральной — социальные сказки и легенды в восточнославянском фольклоре. Тем не менее его явно «сбивали с ног», пытаясь занизить итоговую оценку. И только благодаря вмешательству А. Белецкого комиссия была вынуждена поставить «отлично». Но это не помогло — путь в аспирантуру молодому Короткевичу все равно был закрыт. Есть несколько гипотез, почему это произошло. По одной из них, таким образом руководство факультета стремилось отомстить неугомонному студенту, который открыто критиковал университетский порядок…

Но в любом случае после получения диплома Короткевич ушел работать по распределению в Таращанский район Киевской области. Местом его учительствования была средняя школа в селе Лесовичи.

Книга жизни

За время студенческой жизни Короткевич вместе с научными трактатами постигал еще одну великую книгу. «Первой книгой был Киев. И чего я там только ни насмотрелся, где ни налазился… — вспоминал впоследствии писатель. — Я лазил по сводам и колокольням церквей, знал, чем славится каждый проходной двор и как пройти через него, в каком дворе лучшая в Киеве акустика, если запоешь… Я помню, как выглядели деревянные, давно снесенные дачи на берегу Днепра. Помню (таких людей, видимо, не много), как памятник Владимиру пару дней простоял весь красный, словно залитый кровью, которой князь много пролил. Светился краской на солнце страшно, как рана (это его бронзу и чугун грунтовали, и было это не в пятьдесят ли третьем году). Короче, я знаю целую кучу бесполезных и, тем не менее, чудесных вещей, при знании которых только и можно сказать, что человек с городом на «ты».

Своим человеком был Короткевич-студент и у археологов, с которыми он проводил раскопки в центре Киева. Именно в таких местах, овеянных прошлым, будущий писатель впервые ощутил причастность к великой славянской истории. «Вот стоишь на плато верхнего города, у стен исторического музея, тогда еще красных, не оштукатуренных. Стелется под ветром бурьян, и ты знаешь, что этот небольшенький, гектара со два, кусочек плато над обрывом в сторону Кожемяцкого яра и Андреевского взвоза — это и есть древнее первопоселение, городище Кия. А вот тут дремлет под землей фундамент Десятинной церкви… И оттуда можно пройти в любой конец владения Владимирова и Ярославова града, куда несут запыленные ноги. Можно пойти на Андреевский взвоз, где модернизированная готика «Замка Ричарда — Львиное Сердце», коротенький Боричев взвоз… которым волочили, привязавши к лошадям, Перуна и бросали в Днепр, а люди бежали по берегам и, плача, кричали: «Боже! Боже! Выдыбай!». И он «выдыбал» там, где сейчас Выдубецкий монастырь. А можно пойти в Софийский собор и в его сумраке взглянуть на тусклое глубокое золото Богоматери Нерушимой Стены…»

А еще Короткевич был хорошо известен киевским музеологам. Они «хотели взять меня экскурсоводом, и… я проводил пробные экскурсии и делал это, не постыжусь сказать, хорошо, как экскурсии в Софийском соборе, когда не было свободных людей; после этого как-то не сложилось… но я везде оставался своим человеком», — вспоминал впоследствии писатель.

Было в Киеве у будущего белорусского классика и много запоминающихся встреч. Так, после драки с хулиганской компанией, пытавшейся освистать концерт Александра Вертинского на летней эстраде, он вместе с друзьями, помогавшими разогнать нарушителей, встретил известного певца-эмигранта. Здесь, в парке на Днепре, молодой Короткевич слушал симфоническую музыку в исполнении Рихтера. А жена народного артиста Украины Бориса Гмыри, психолог по образованию, и вообще проводила над ним научные эксперименты: «Не помню, какой был курс, ко мне в холле академической библиотеки подходит милая женщина и шепотом просит выйти, а в коридоре объясняет, что она … пишет диссертацию (или просто исследовательскую работу) об утомляемости, и поскольку из всех тех, кто сидит во всех залах, я работаю больше всего по времени, с утра до вечера, работаю с большим, чем у всех усердием, целеустремленностью и одержимостью, то не соглашусь ли я помочь ей. Я согласился, но сказал, что иногда хожу на лекции, а она сказала, что ничего, что она и это учтет как отдых. И вот до того, как засяду за работу, в середине дня, и после завершения работы, я иду в маленькую комнатку, освобожденную для ее машин, там мне на голову надевают марсианский шлем, наклеивают на веки разные датчики, дуют струю воздуха в глаз (и на экране в это время прыгают зайчики разной формы), дают по секундомеру решать различные тесты… а потом еще пятнадцать рублей дают. Не ожидая этого, я стал было отказываться, но она уговорила. И потом, то время было для меня очень тяжелым, и на эти деньги я мог работать здесь, а не разгружать вагоны. И я взял, потому что да, где бы она могла найти человека, который бы столько сидел каждый день за книжкой. Она работала всю зиму, а потом закончила работу и уехала».

Конечно, Короткевич также имел друзей-единомышленников, с которыми они «решали мировые проблемы», «бродили по улицам и упорно спорили о поэзии, правде, любви к Родине и просто любви и снова, снова о поэзии». Многие из этих товарищей, такие как Василий Симоненко, Николай Сом, Анатолий Шевченко, Василий Диденко, Анатолий Москаленко, Борис Олийнык, Тамара Коломиец также выбрали литературный путь, стали известными украинскими поэтами.

В Киеве студента и начинающего писателя Короткевича посетило самое светлое жизненное чувство: «А девчонки из Киева! Ей-богу… они были такими же красивыми, как минские, слонимские, рогачевские, а значит, самые красивые в мире. И, боже мой, сколько же мне принесли они радостей и сердечных страданий! Сколько стихов было написано через них, сколько выплакано, сколько идиотских выходок было сделано (перешел на руках по перилам одноарочный мост Патона между Первомайским и Пионерским парками — девчата здорово визжали), сколько улочек и переулков выхожено…»

Как ни парадоксально, но именно в Киеве с Короткевичем случилось происшествие, когда он, как и в 1944 г., оказался на волосок от смерти. Володе нужно было непременно куда-то ехать, но загвоздка была в том, что ему нечем было заплатить за поездку. Тем не менее студент решил проехать на трамвае несколько остановок. Билетерша довольно быстро обнаружила «зайца» и тут же высадила его. Оказавшись на тротуаре, Короткевич начал возмущаться, но раздался громкий металлический скрежет. Тот самый трамвай, который уже без него спускался вниз по склону, на большой скорости сошел с рельсов и врезался в бетонное заграждение, в результате чего несколько человек погибли.

В Лесовичах

После Киевского университета осенью 1954 г. в жизни Короткевича, как мы уже упоминали, были Лесовичи — по тем временам довольно большое село. «Все, что у меня было: старая земская школа, густой белый от соцветий сад возле нее, боковушка и керосиновая лампа или свеча, дрожь радости от предвкушения будущего, стихи, которые уже текли из-под пера, и… украинские песни — настоящие давние и горькие песни и думы, — вспоминал впоследствии писатель. — И язык их там открылся мне как живой источник. И я разговаривал на нем, как они. И пел на крестинах, и тужил на радовницу на кладбище, и вокруг была мягкая земля и небо несмело-голубое под вековыми, белоснежно побеленными черешнями. А тут была История. Да еще какая! Блуждая с посохом по бесконечным дорогам, я встречался с нею на каждом шагу. Вот Выблов лес и не так далеко Умань, и совсем рядом Лысянка, где родился Михайло Хмель, отец Богдана Хмельницкого, и где Максим Железняк с гайдамаками устроил резню в 1768 году. И там, по дороге, я понял, что нужно защищать свой народ, когда ему трудно, а если твой народ не прав — наберись мужества и скажи ему об этом, как имели смелость сказать такое Шевченко и Толстой. Наберись смелости сказать ему это, даже если ты единственный в этом поступке, как перст. … А там была не только история. Там было будущее, были дети, такие самые чудесные в Украине, как и везде, и я отдавал им всего себя. И теперь я иногда жалею, что бросил их и эту работу, потому что внутренне признаюсь, что учитель из меня был настоящий. Единственное, чем я могу гордиться, — вышли из них люди: инженеры, землеробы, учителя, врачи. Поэтов не получилось, да, может, оно и к лучшему, легче жить. Но что каждый из них любит литературу — за это поручусь».

В «благословенных Люцифером» Лесовичах, как назвал это село Короткевич в одном из писем Максиму Танку, будущий белорусский классик впервые задумался о своей литературной судьбе. Он писал здесь даже больше, чем в Киеве. Отсюда он как-то прислал другу в Минске две тетради со своими стихами, и тот, не сообщив автору, отнес одну в редакцию журнала «Полымя», а другую — в «Вожык».

И для Короткевича было большим сюрпризом, когда он получил в Лесовичах ответ от самого главного «вожиковца» того времени Кондрата Крапивы. «Произошло чудо. Либо старик (а потом у нас с ним были не такие уж плохие отношения) чем-то был раздражен, либо мы были совершенно разными людьми, но он написал мне такое разносное письмо, которого, на мой взгляд, не получал никто и никогда, — вспоминал впоследствии писатель в автобиографии. — В конце концов, он посоветовал мне бросить это дело. И это совпало с моим тайным желанием. Я ответил, что бросаю, но раздраженный грубым тоном его письма (безотносительно меня) …попросил его …быть внимательным к тем, кто не графоман, защищать их, если возможно… И бросил. За пять месяцев я написал раздел своей диссертации и ни одной строчки стихов».

Тем не менее публикация в седьмом номере журнала «Полымя» стихотворения «Машека» вновь пробудила поэтические задатки и вернула Короткевича к творчеству. Еще более серьезным вызовом для 25-летнего учителя русского языка и литературы из Лесовичей был семинар-совещание молодых белорусских писателей, где он из уст мэтров услышал поощрительные слова о своих стихах.

После этого Владимир Семенович как аспирант-заочник полностью забросил работу над диссертацией о восстании 1863 г. (много позже перевоплощена им в роман «Колосья под серпом») и стал гораздо больше времени и внимания уделять творчеству. «Посылаю вам 31 стихотворение (почему бы не двести тридцать одно), два небольших отрывка из поэмы, семь маленьких рассказов из цикла «Немые братья», пять стихов в прозе и одну легенду», — написал он в письме М. Танку от 27 мая 1956 г. Но это был далеко не весь творческий арсенал молодого поэта. Сделанные в Лесовичах наработки и почерпнутое там он творчески развил уже в Орше, куда он сразу переехал после окончания учебного года в школе и где по протекции того же М. Танка нашел новую работу.

И вновь парадокс — и в Лесовичах судьба в очередной раз подарила Короткевичу шанс на жизнь. «Судьба иногда подбрасывает разным людям и в разные времена совершенно одинаковые случаи и ситуации, — написал он в своем очерке «Избранная». — Вы помните «Долгие годы» К. Паустовского? Там юноша, спеша к умирающему отцу, чуть не гибнет в паводке на плотине через Рось. Забавно и невероятно, но то же самое случилось со мной в начале весенних каникул где-то в 55-м или 56-м году. Ехали в Киев, не в бричке, конечно, а в кузове грузовика. И плотина была не земляная, а бетонная, со слишком узким водостоком. Но там была та же река Рось и та же Белая Церковь, и паводок, может быть, был еще сильнее, и такое же разорванное весеннее небо, и вода валила поверх плотины мощным пластом. Грузовик, с согласия всех ехавших, вошел в него и начал двигаться, и вот, недалеко уже от берега, машину начало медленно, мягко и властно волочить задом к краю плотины, откуда падал вниз толстенный стеклянный пласт воды. Зеленовато-серый, беззвучный там, где срывался в бездну, он был внизу, очень далеко, утробно и хищно бурчал. Не помню, подумал ли я тогда, что это конец даже для меня, который хорошо плавает. Конец, потому что одет я тяжело, потому что это падение вместе с машиной и людьми, среди которых были женщины, потому что внизу могут еще быть камни. Помню только, какой ужасный крик подняли люди на берегу, хотя кричать, собственно, стоило бы нам, которые молчали. Машина медленно, сантиметр за сантиметром, уже нависая одним колесом над обрывом и как будто на последнем ударе, все еще ползла, ползла бесконечно и — выползла…»

— Примечательно, что Лесовичи не забыли своего молодого учителя, — говорит на прощание Стеблина. — В его честь в 2012 г. установили мемориальную доску на здании все той же старой школы. Владимир Короткевич молод и с улыбкой на лице, с какой его помнят старожилы села.

Прощание и любовь

Последний раз Владимир Короткевич был в Киеве в конце июня 1984 г. Его пригласили на юбилей Киевского государственного университета имени Т. Шевченко. И поскольку писатель очень дорожил своей alma mater, то отказаться не мог, даже несмотря на вызревшую идею отправиться вместе со своими друзьями, известным фотографом Валентином Ждановичем и художником Петром Драчевым, в путешествие по Беларуси и издать об этом большую книгу. Однако поездку пришлось немного отложить, потому что В. Короткевич вернулся из Киева, мягко говоря, не в форме.

«Он тогда не пил — лечился несколько раз, — вспоминал П. Драчев. — Но в Киеве его сорвали. В этом смысле он был слабым человеком. И каждый день у него были гости. И каждый приносил что-нибудь из выпивки. Тогда мы с сестрой Володи Натальей Семеновной решили, что надо попробовать вырвать его на природу, на свежий воздух, у нас будет сухой закон. Числа 12 июля мы выехали на моей машине в Пинск. У директора музея истории и литературы Леонида Тарасовича Хаткевича взяли огромный на 10 человек плот с крышей. Там поместили штук десять надувных матрасов, чтобы В. Короткевич мог прилечь в случае недомогания…»

Однако «оздоровить» писателя не получилось. Во время сплава по Припяти, километров за 50 от Турова, ему стало плохо — открылась язва желудка. «Мы со Ждановичем решили, что везти его надо в Минск. До Турова было далеко, поэтому «Ракету» остановили прямо на реке… Когда В. Жданович и Володя ушли, а я остался со всем багажом (мы думали, что Володя останется в Минске на пару дней и догонит нас) и сразу вспомнил жуткое пророчество, которое случилось в первый вечер нашего похода. Ночлег у нас был на реке Пине, мы пристали к берегу, разожгли костер, над которым трижды пролетела огромная сова. И летают эти птицы совершенно бесшумно, в кромешной тьме только при свете костра их видно. Володя тогда сказал, что эта сова была предвестником смерти». Писатель скончался 25 июля 1984 г., примерно через месяц после последней поездки в украинскую столицу.

Владимир Короткевич невероятно любил Киев. И многие киевляне любили и любят его. Дань этой любви — бронзовый памятник писателю, установленный в 2011 г. на улице Коцюбинского в Киеве, возле здания посольства Беларуси в Украине. Его авторы — белорусские скульпторы Константин Селиханов и Олег Варвашеня, а также архитектор Александр Корбут.
26 ноября 2020 года Владимиру Короткевичу исполнилось бы 90 лет…

14.11.2020.

На основе материалов 2000.ua: https://www.2000.ua/v-nomere/aspekty/persona_aspekty/kievskie-vjosny-vladimira-korotkevicha.htm

Поделиться

Добавить комментарий